Песня о Миусе, которой… 364 года

 В интернет-архивах обнаружена историческая и культурная реликвия межрайонного масштаба: самая древняя песня, посвященная Миусу – главной реке нашей местности. Этой сочиненной донскими казаками песне XVII века – 364 года! Услышим ли мы ее когда-нибудь со сцены, в исполнении хора миусских певцов и музыкантов?

Крепость Лютик на карте Мясниковского района

Несколько месяцев назад в книге русского и советского фольклориста, музыковеда, композитора и этнографа Александра Михайловича Листопадова была мною случайно обнаружена старинная казачья песня, посвящённая Миусу – самой главной реке нашей местности. Произведение «Ай, по горыни, по горыни…», носящее второе название – «Казаки на Миусе», входит в изданный перед самой смертью автора в 1949 году пятитомник «Песни донских казаков». А вот записана Листопадовым эта песня была много раньше: еще в 1903 году, от жителей тогда станицы Дурновской области Войска Донского, ныне – хутора Дурновского Волгоградской области. В примечаниях к песне указаны и ее исполнители: Нистратов Николай Иванович – 1852 года рождения, Михайлов Антон Иванович – 1846, Егоров Иван Логвинович – 1857, Алимов Никита Степанович, житель хутора Долговского – 1852, Арешкин Никита Степанович – 1831, Федотов Ефим Иванович – 1833. Текст и музыка (есть и ноты!) повествуют о том, как казаки с берегов протекающей неподалеку от Дурновского реки Кумылга (приток Хопра, одного из главных притоков Дона), ходили в поход к Азовскому морю и оказались на Миусе. Где были внезапно застигнуты сорокатысячной османской армией. В комментариях к песне говорится: «Река Миус получает известность в России около 1673 года, когда производятся приготовления к построению в устье ее крепости для воспрепятствования прохода туркам и крымцам в Азов. (Вероятнее всего, речь идет о планах по основанию в 1698 году Таганрога – прим. Авт.). Рекою Миус пользовались возвращающиеся из набегов казаки, укрываясь от азовцев. Если Казачий ерик (ранее прокопанный казаками в устье Дона – прим. Авт.) бывал азовцами заперт, то казаки, затопив в Миусе свои суда, проходили с добычею сухим путем».

 Ну а теперь, собственно, сам текст песни, в котором используется необычное для современного уха слово «обначи́лися» с переводом «остановились на ночлег, заночевали»:

***
Ай, по горыни, по горыни, по горынюшке,
По Миюсу, по Миюсу, по Миюсыскому,

Ай, там ишли, прошли казаки сы Кумыл-реки
Они шли, прошли казаки, обначи́лися.

Ай, они шли, прошли казаки, обначи́лися,
Круг Миюсовских вершин да становилися,

Ай, круг Миюсовских вершин да становилися,
Не попутали добрых коней, простых пустили,

Ай, не попутали добрых коней, простых
пустили,
Не поставили каравула, сами спать легли,

Ай, не поставили каравула, сами спать легли:
Не почаяли с Азова лёгкой партии,

Ай, не почаяли с Азова лёгкой партии, –
Что не мало их, не много – сорок тыщ
пришло.

Ай, тут казаченьки, казаки перепужалися,
За добрых коней казаченьки хваталися,

Ай, за добрых коней казаченьки хваталися,
Туды глядь, суды глядь, добрых коней
негде взять:

«Ай, ну и плохо жа, ребятушки, мы сделали, –
Не попутали добрых коней, простых пустили,

Ай, не попутали добрых коней, простых
пустили,
Не поставили каравула, сами спать легли!»

Ай, расстилали казаченьки чёрную бурочку;
Вокруг бурочки казаки становилися,

Ай, вокруг бурочки казаки становилися,
Превеликую казаки думу думали.

Ай, превеликую казаки думу думали, –
«Да и что жа нам, ребяты, теперь делати!»

 К сожалению, кроме текста, нот и скромного комментария, больше в книге Листопадова нет об изложенных в песне событиях никакой информации. Ни о том, когда, куда именно и зачем ходили оказавшиеся на Миусе казаки. Ни о том, чем закончилось их столкновение с сорока тысячами турок и татар. Ясно лишь одно: кто-то из попавших в серьезную переделку донцов все-таки смог вернуться домой, в станицу Дурновскую, из уст в уста передав своим потомкам эту народную песню о былых временах.

 Песня удивила и восхитила, заставляя хорошенько обдумать прочитанное. Все-таки не каждый день находится нечто древнее о нашей малой родине… Относящееся примерно к XVII веку – самому бурному во взаимоотношениях Османской империи и донского казачества. Ведь до него Россия, а с ней – и казаки, еще имела сил, чтобы прийти так далеко на юго-запад; а после него – и Турция была уже не та, и Россия все сильнее укреплялась на берегах Северного Приазовья.

 Другой вопрос: а зачем пришло на Миус явно немалое количество казаков с Хопра, чтобы турки послали против пришельцев, фактически, восемь полноценных современных дивизий воинов? И потом, «сорок тысяч лошадей» – это ведь не так часто попадающийся в истории сюжет. Нельзя ли найти, где еще, кроме популярной застольной песни «Любо, братцы, любо», написанной на два века позже, он встречается?

 Так, путем поисков в библиотеке древней литературы, было установлено, что такая же история, как в песне, была рассказана и в другом древнем произведении – в «Книге путешествий» османского путешественника Эвлия Челеби, посещавшего Приазовье во второй половине XVII века! Находясь в Азовской крепости, Эвлия Челеби, со слов очевидцев, описал, как «московские казаки» предприняли неудачный штурм турецкой крепости Лютик, по прозванию Сед-Ислам («Щит Ислама» – прим. Авт.), которую турки возвели на берегу Мертвого Донца, называвшегося тогда «река Олю-Тен». Эвлия Челеби написал о штурме Лютика и дальнейших событиях следующее: «Как-то однажды внезапно прибыло сюда двадцать тысяч московских казаков. Через одиннадцать дней пушки этой крепости повернули их вспять; они, разочарованные и в унынии, отошли и расположились на берегу реки Миус. А поскольку эта крепость Сед-Ислам стоит на земле Крымской области, Мухаммед-Гирей-хан, как только прослышал об этих проделках кяфиров, тотчас двинулся берегом реки Сют с сорока тысячами отборных воинов, за день и ночь настиг кяфиров и так ударил по ним ножом Мухаммед-Гирей-хана, что и не рассказать! Заковав тех, кто уцелел от мечей, в цепи рабства, татарские воины с богатой добычей прибыли в Крым. Вот с тех самых пор кяфиры – мятежные казаки – больше не приходят под эту крепость Сед-Ислам. В этом они дали зарок».

 Неудачную попытку взять осадой недавно построенную крепость Лютик, преградившую им путь в Дон, казаки предприняли 27 июня 1661 года. Получается, что трагические события на Миусе, о которых рассказывается в казачьей песне, разыгрались буквально через пару дней после отступления от Лютика: тысячи донцов были убиты, а тысячи – навсегда угнаны в рабство к османам. Памятью же для выживших на Миусе и чудом сумевших вернуться домой, видимо, и стала песня «Ай, по горыни, по горыни», которой, как легко подсчитать, 364 года...

 Чудом дошедшая до нас и древнейшая из сохранившихся о Миусе, – эта песня приоткрывает не только часть нашей древней истории и культуры. Но и рассказывает о суровой правде жизни того времени. Казалось бы – как можно было в таких условиях, в каких жили люди XVII века, любить тот суровый Миус и восхищаться им? А ведь любили бесконечно! За полтора десятилетия увлечения историей родного края мне уже дважды довелось столкнуться с задокументированными случаями проявления у живших в далеком прошлом в Примиусье людей особенной привязанности к нашей с вами малой родине.

 Первый – сведения об еще одном казаке из второй половины XVII века – Иване Миусском (Миуске), взявшем себе в качестве прозвища-фамилии название своей самой дорогой реки. Кто не читал мой очерк «Иван Миусский – лихой казак и государственный преступник», напомню: согласно сохранившимся историческим сведениям, Иван Миусский был сподвижником Степана Разина, его разведчиком и участником разинского восстания 1670-1671 года. После поражения восставших, сумел скрыться и вернулся в Приазовье. Где нашел самозванца, которого выдал за ранее умершего от болезни сына царя Алексея Михайловича, начав организовывать новый мятеж и подбивая то донцов, то запорожцев выступить вместе с «царевичем» против законной власти. В конце концов, самозванца Семена Воробьева схватили и четвертовали на Красной площади в Москве – о казни сохранились записи. А вот Ивану Миусскому, по всей видимости, опять удалось скрыться – никаких сведений о его поимке, казни или гибели во время побега в архивах не сохранилось.

 Вторым случаем стала история, произошедшая в начале XVIII века, когда на Дону началось Булавинское восстание. Причинами его, напомню, стало стремление Петра I ограничить казачью вольницу, установив над донским казачеством полную власть государства, а так же указание разыскивать всех сбежавших на Дон крепостных и выдавать их властям.

 Так вот, после жестокого подавления этого восстания на карте России появилось сразу два «потомка» Миуса, его полные «тезки»! Село Миусс Ершовского района Саратовской области, стоящее на реке Миусс (до ХХ века оба носили название Миус. – прим. Авт.) названо так потому, что первыми его жителями были переселенцы из Приазовья. По сохранившемуся в селе народному преданию, основателями населенного пункта стали казаки Кондратия Булавина, прибывшие в эти места с берегов нашего приазовского Миуса. Когда повстанцы были разбиты, маленький уцелевший отряд переплыл Волгу и скрылся в дебрях. Добравшись на новое место в 1723 году, они вырыли вдоль небольшой безымянной речушки первые землянки, назвав свое поселение Миус. И степную речку, которая так напоминала им о навсегда потерянной ими родине, тоже назвали Миусом!

 Представьте себе всю суть обеих историй: жившие тогда в Великой степи казаки имели в глазах общества репутацию не столько прирожденных воинов, сколько отъявленных сорвиголов. Они родились и выросли в Диком поле, где стать убитым было в разы легче, чем дожить до зрелого возраста и, тем более, оставить потомство. Официально герои обеих примеров вообще числились государственными преступниками и жили вне какого-либо закона. И вдруг – у этих разбойников и бунтовщиков такая нежная любовь, такая сильная гордость, такая безусловная привязанность к своей родине, что они нарекают самих себя именем родной реки! А покидая ее навеки, уносят с собой самое дорогое, что невозможно отобрать у сердца, сохраняя на чужом берегу хотя бы родное имя – Миус….

Елена Мотыжева

Все статьи